1. Почему любить — это мало, или Лопата как искушение

Людям нравится тема любви. Приятно быть любящим, благородным, щедрым. Сделать то, что до̀лжно, позаботиться. Но для многих это становится большим искушением. Речь о матричной любви, словно бы идущей сверху вниз — к младшему, неопытному, подчинённому. В такой ситуации исчезает уважение к индивидуальности, возникает желание направить другого человека в «нужную» сторону помимо его воли: манипуляциями, провоцированием, принуждением. От прямой попытки высказать мнение и договориться эту «любовь» отличает желание действовать в обход самого «любимого». Это делается словно бы по праву того, кто знает и понимает лучше. И вместо инициации, честного поединка или Суда, возникает искажённое «воспитательство». Это можно видеть в людях не только по отношению к своим детям. Бывают и другие ситуации.
Почему это довольно-таки опасно? Дело в том, что, решая за другого человека его судьбу, слишком легко ошибиться. Этот риск может видеться благородным, неизбежным для ответственного за других. Однако на самом деле это избегание полноценной ответственности, которая состоит в том, чтобы действительно разобраться, постичь, не быть горделивым в своём нежелании услышать самого человека, его мнение, если он идёт на откровенность.
Люди видят кривую, насильственную ответственность как вынужденную меру в условиях ограниченных ресурсов: времени, сил. Но что они делают для того, чтобы этой меры всё-таки избежать?
Во многом эта проблема берёт свои истоки в том, что многие акцентируются на внешней стороне реальности, переносят акцент на эту суету, мишуру. Поэтому начинают поверхностно судить о самой способности того или иного человека знать. Тут и начинаются сравнения: кто знает больше или меньше — не о чём-либо главном, внутреннем, а о внешних механизмах общества. Если ты смотришь вглубь, то рискуешь показаться неловким, неприспособленным, нелепым. Тогда как гораздо лучше «вертятся» в социумной игре выживания именно те, кто меньше всего заморачивается глубокими вопросами. Познать вечность может кто угодно — но только при одном условии: если будет акцентироваться на ней, просто выделять внимание и время, чтобы понять. А именно это-то и считается лишним, глупым. Более достойным кажется внешнее усилие, чтобы выжить и помочь выжить другим. И в гонке выживания теряется сам смысл жизни. Словно люди всю жизнь проводили бы на золотом прииске, добывая золото, но ни одной крупицы не тратили бы на то, о чём мечтали, а только покупали бы себе всё более дорогие лопаты, дабы копать ещё лучше. Люди обмениваются лопатами, хвалятся ими, даже порой обожествляют их и начинают видеть в Великой Лопате сакральный смысл. С этой точки зрения деньги — скорее, лопата, чем само золото. Люди понимают, что нужно выжить, но мало понимают, а что после этого, а для чего выжить.
Поэтому разумными кажутся для большинства только те, кто стал истинным «мастером дел лопатных», только те люди, логика которых настроена на суету копания, иерархию копателей и технологию этого нудного (но, по их мнению, нужного, спасительного) процесса.
Именно с этой точки зрения люди пытаются видеть тех, кого любят:
1. Достаточно ли хорошая лопата у любимого человека?
2. Хорошо ли он копает, не подучить ли его?
3. А понимает ли он весь сакральный смысл копания как образа жизни?
Помочь другому человеку в развитии — благое желание. Но когда оно утыкается в правила общества, начинается разрушение. Нужно понять одну простую вещь. Общество — для того, чтобы спящие люди не поубивали друг друга окончательно. Но не для того, чтобы спать самому и забывать о том, что индивидуальность всегда важнее. Спящим людям обязательно нужен узкий коридор, иначе в своём лунатизме они дойдут до больших бед. Этот узкий коридор — правила, внешняя обязаловка, усреднённые нормы. Если считать эти правила чем-то основным, ради чего мы живём, то душа может умереть при жизни. А также возникают попытки убить душу в другом человеке, переломить его индивидуальность или обманкой заставить о ней позабыть. Индивидуальность мешает копать достаточно хорошо. Ты сразу начинаешь смотреть, как прекрасно восходит солнце, слушать птиц или любоваться каким-то человеком по соседству. И видишь в нём не просто того, с кем можно копать во славу великой лопаты. А человека, душу в нём видишь, духовное существо. Порой это побуждает откладывать лопату — или вовсе забросить её в дальний угол ямы, сладко потянуться и выпрыгнуть наверх погулять.
На самом деле всё то, вокруг чего построены процессы взаимовоспитания в матричном обществе, — это такие «товары первой необходимости». Очень насущные, но вместе с тем вторичные. Это лишь средство, однако же многие начинают видеть в лопате цель.
Я веду к тому, что это довольно опасно как основа для любви. Убийство души в другом человеке во имя любой лопаты — даже самой духовно-обожествлённой — всё равно убийство. Его можно пытаться оправдать, пусть даже высшим благом.
Но есть один закон: кто любит, тот уважает. А кто уважает, тот знает. Если я понимаю, кто такой другой человек вне процесса копания, в его сути, в желании творить и быть самобытным, то я не трону его манипуляциями. Я могу спорить с пеной у рта, говоря с ним о том, почему происходит такой красивый восход. Но я не убью в нём саму веру в красоту и священность этого восхода и его веру в то, что он может познать восход, не перечеркну его рисунок с розовой полосой на горизонте, не растопчу его песню, когда он запоёт о рассвете так, как сумеет, не посмеюсь над его чертежами о том, как поднимается солнце. Я буду уважать его самобытность. Но если я буду слушать его речи о лопатах, когда он уткнётся в яму и забудет о восходе, то во мне не будет уважения, а тем более — пиетета. И тем более я не буду уважать его попытки загнать меня в яму и убить во мне душу.

Левитация
Уважение к индивидуальности, к земной душе — это то, без чего любовь становится только сочетанием букв. Настояшая любовь полна уважения. И критерий уважения — именно прямота, желание сказать то, что на душе. И сказать не как педагогическую многоходовку только ради духа, в обход ума и души, а с открытыми ладонями, когда все слова прозрачны и каждое следующее слово ожидаемо. В искреннем разговоре нет ловушки.
Это подразумевает отказ от насилия. Я могла бы схитрить и вынудить другого человека идти туда, куда я подтолкну. Но я говорю прямо и открыто, принимая на себя весь риск, что человек ответит кулаком в челюсть или хуже того — в ответ попросту схитрит. Я понимаю, что люди хитры, но говорю с ними откровенно. Почему? Потому что во мне всегда есть надежда. Я знаю, что прямые речи — единственный способ прямого обучения, пробуждения. Инициации. Пусть я скажу прямые слова, и какой-то ещё человек тоже скажет кому-то. И чем больше будет таких открытых слов, тем больше шанс проснуться для тех, кто выбрал хитрость. Это словно поединок, в котором мой противник оставил забрало закрытым, но я своё открыла из принципа. Если есть шанс, то он может сбыться только в том случае, если хоть у одного из двух собеседников забрало открыто. У меня есть личное пространство, я могу отдалиться, если ощущаю на себе чужую хитрость или провокации. Но на этом расстоянии моё забрало всё равно открыто, потому что я отказываюсь манипулировать в ответ. Я могу схитрить на бытовом уровне, но не в разговоре о правде жизни.
Потому что высшее проявление любви — это желание пробудить. А это возможно только тогда, когда я действительно пою пробудительную песню, а не нашёптываю спящему гипнотические внушения, от которых он проваливается всё глубже в дрёму. Если я пробуждаю, то этим я отпускаю. Хотя доверяю и своим желаниям о человеке или моим претензиям к нему. Это способность довериться тому, что пробудившийся откажется совершать по отношению ко мне негатив и учтёт меня во всём. А если не учтёт или будет убивать мою душу, значит, ещё спит, значит, простить и продолжить петь, даже пусть саму меня и клонит в сон. Любовь — это надежда пробудить. А для этого нужно знать. И возникает новый вопрос…

Читать далее: МАЛО ЛЮБИТЬ — НУЖНО ЗНАТЬ: Задан ли заранее результат познания

Вернуться в Оглавление